Больнее всего, естественно, дембелям. Так как не каждому дембелю по силе выжить после такого перевода, дембеля, посоветовавшись, выдвигают самого могучего.
Он ложится на нижний ярус койки. На верхний ярус накидывают кучу матрасов, одеял и подушек. Под нижний же ярус заталкивается пара гусей.
Затем гусь, первым нормально прочитавший приказ, берет вдвое скрученную нитку (десятый номер нельзя! можно дембеля покалечить), и начинает ниткой лупить по матрасам, лежащим на верхнем ярусе. Дембель тихо стонет.
Гуси, лежащие под кроватью, истошно орут. Ударов 24.
После этой процедуры дембель, покачиваясь, встает, и откушивает рюмку водки — за муки понесенные.
Фазанов переводят в деды полотенцем через подушку.
Гусей со стажем переводят двенадцатью банками. Банка — это солдатская табуретка. Табуретка желательно на гвоздях, ибо клееные таких нагрузок не выдерживают и на третьем гусе рассыпаются.
Банка ставится халявски — просто размахом одной руки по заду, а может ставиться и профессионально. Делается это так.
Банку ставит дед гуся — то есть призванный ровно на год раньше. Он становится на две табуретки, поставленные в полуметре одна от другой.
Гусь становится между табуретками, в позе «провинившийся сын в ожидании ремня от батьки». Дед размахивается табуреткой до потолка и с размаху опускает табуретку на мягкое место своего гуся. Гусь, естественно, не справляется с полученным импульсом, а посему летит метров на пять вперед. Чтобы вернуться за следующей банкой.
После полученной серии банок кожа на седалище становится темно-фиолетового цвета и несколько разбухает, что потом в течение недели препятствует сидению на этом месте.
Но это не есть высший пилотаж в отпускании банок. Так как табуретки стали делать слабыми, а зады у гусей укрупнились и упрочнились, вместо табуретки стали использовать... дверцу от солдатской тумбочки — кило пять весом из ДСП.
На третьей банке шкура на седалище просто лопается, иногда участками сантиметров по пять. А банок будет 6 или 12. Причем каждый дед может повторить. Более всего банок достается самым борзым и шустрым гусям.
Причем отпуск банок ведется не только вечером, но и весь день приказа, и кроме этих дней, есть еще профилактические — чтобы жизнь медом не казалась.
Как разновидность инструментов отпускания банки встречаются еще и большие тазики в бане по мокрому намыленному заду (а вы попробуйте!), и последние технические достижения, которые практиковались — посадка задом на вибростенд, на котором трясут пробы бетона — гусь, посаженный на вибростенд, не может с него слезть, с включенного, только сидит и воет. Седалище становится равномерного фиолетового цвета после 10-15 секунд проверки на вибростойкость.
После того, как все переведены, народ, насытившись, деды — картошкой с мясом, гуси — банками, засыпают. Все довольны — еще бы, на полгода меньше осталось!
В течение недели после приказа можно сразу узнать срок службы каждого — по тому, как он лежит на кровати...
Dmitry Ibikus 2:5004/16.111 26 Aug 97 20:54:00
Про железнодорожные войска.
Картинка восьмая — "О Мамеде"
"За морем житье не худо, есть такое в свете чудо" (с) А. С. Пушкин.
Чудес можно в ЖДВ увидеть буквально на каждом шагу — главное, глаз должен быть свежим. И, желательно, была бы возможность, а, главное, желание удивляться.
Был в нашей роте Мамед. То ли фамилия у него была такая, то ли имя — никто уже и не помнил, все «Мамед» да «Мамед».
Персонаж был весьма колоритен. Всем своим видом словно подтверждая тезис о славном пастухе, всю свою жизнь не сходившем с гор, а затем сошедшем за солью — тут его поймали и в войска отправили.
Росту в нем было, может, метр сорок, а может, и все метр сорок пять... Весьма неслабое пузо, перехваченное солдатским ремнем с позеленевшей бляхой. Вечная капля под носом, воспаленные полузакрытые глазки. Всегдашняя небритость. Походка такова, будто в кальсоны засунуто по меньшей мере ведро картофеля, а в сапоги насыпана соль. Ноги гнутся слабо... На вопрос, ездил ли он на коне, он отрицательно качал головой, но сказать, что ноги колесом — значит, не сказать ничего. Видимо, в детстве рано пошел.
Мамед был — прям картинка. Но главное в человеке — не внешность, а его внутренние качества.
Мамед мог запросто навалить в штаны по-большому за взводным столом во время обеда. Со всеми звуковыми, обонятельными и визуальными эффектами. Нормальным для него было разыскивать себе подворотничок среди уже выброшенных, выбирать портянки среди тракторной мазутной ветоши или побираться в столовой, выедая плохо отставшую от яиц скорлупу.
Ко всему прочему человек страдал нехваткой, и, обладая практичным характером плюшкина, тащил объедки и огрызки не куда-нибудь, а в свою кровать — под матрас. Верхом его великого плюшкинского таланта было положить себе под голову завернутое в солдатское белье филе из кишек селедки. Вся рота не могла продыхнуть целую ночь от вонищи, и только к утру мы обнаружили источник вони.
Служба его была в основном в наведении порядка. Случались, правда, и исключения — на автогрейдере полетел фиксатор, и стали вылетать передачи — Мамед аж дня три поработал фиксатором — держал ручку коробки на передаче.
Но больше всего мне запомнилось групповое бритье Мамеда.
Надобно сказать, что среди южных народов весьма остро стоит проблема бритья — стоит побриться утром, а к обеду щетина уже вылезла на полсантиметра.
Вот и у нашего Мамеда была та же проблема. Но в совокупности с полнейшим отсутствием денег превращалось в муку. Он где-то раздобыл обгрызенный станок, но лезвий взять было негде. А посему с утра начинались его поиски бритвенного лезвия.
Коронное место — умывальник, который по совместительству еще и туалет для малых нужд. Отработанные лезвия выбрасывались под ноги, в грязь и мочу, их-то и собирал Мамед — и даже как-то брился.
Но однажды его поиски не увенчались успехом — лезвие он не нашел, а дневальный выкинул его собственные запасы.
Потому рота получила за небритого Мамеда нагоняй, и мы решили его побрить сами. Портянкой.
Конечно, просто нечистоплотный воин зачастую может быть побрит и просто вафельным полотенцем, но в роте не нашлось ни одного полотенца, которое бы гармонировало с великолепной, насыщенной цветовой гаммой мамедова лица.
Поэтому в качестве бритвенного инструмента была выбрана его же собственная портянка, кстати, весьма почтенного возраста. Цирюльник надел зимние варежки — чтобы не получить от той портянки бубонную чуму или холеру.
Технология проста — воин садится на табурет, цирюльник встает на табуретку у него за спиной, упирается коленом в затылок бреемого.
Затем портянка охватывает подбородок, и цирюльник начинает быстро таскать портянку туда-сюда, не ослабляя нажим. Если волосы достаточно длинны, то они вылазят вместе с луковицами, и проблема бритья отпадает на довольно продолжительное время. Но, к сожалению, охват не стопроцентный, и обросший вновь подбородок кажется побитым молью.
Вот уж, на самом деле — "Облезешь, неровно обрастешь" (с) не мой.
Правда, у столь замечательного способа есть свои побочные эффекты, как и у любого лекарства. Мастерство цирюльника состоит в том, чтобы выкатать волосы, но не снять кожу чулком. Но, в любом случае остаются весьма неслабые ожоги.
Портянка же выбирается в качестве инструмента еще и потому, что вызывает попадание весьма неслабого количества микроорганизмов в волосяные мешочки, которые превращаются в прыщи и вызывают отторжение волоса вместе с луковицей.
Что, впрочем, совпадает с основной целью.
Мамед, помнится, месяца два после того бритья ходил с опухшей физией, а отдельные прыщи были увезены им к себе на родину — разводить среди аборигенов.
Увольнялся Мамед празднично — вымыл всю роту с порошком, а особенно умывальник. На дембель ему была торжественно подарена пачка бритвенных лезвий «Нева» (кто не знает — они тогда уже назывались техническими, потому что бриться ими было невозможно). И еще — тройной одеколон!
Я аж прослезился.
На дембель Мамед уехал чисто побритым.
Dmitry Ibikus 2:5004/16.111 27 Aug 97 23:10:00
Про железнодорожные войска.
Картинка девятая. "Изжога"
О ты, проживший всю жизнь возле мамы доброй да жены толстой, откушивающий с лет младых бабушкины пирожки и тетины галушки, заедающий все это кулинарное великолепие жирными дрожжевыми блинами и запивающий всласть молоком жирным вначале, и водкою кристалльною да элем темным и добрым, пивом именуемым, опосля задумывался ли ты о истинной ценности тобой поглощенного и выпитого?
В день последней, «заборной», явки в военкомат, мать подняла меня рано — часа в четыре. Нагрела супа, полную глубокую чашку великолепного мясного борща с деревенской сметаной.
Но поскольку уснул я перед этим весьма поздно, да еще и после весьма обильных возлияний, то на борщ этот просто не мог смотреть — не съев и трех ложек, тут же ложку и бросил — «не хочу больше».
Отец, поднявшийся, чтобы проститься со мной и уйти на работу — в тот день была у него плавка, долго смотрел, переводя взгляд с меня на тарелку и обратно.
«Много раз ты будешь вспоминать этот недоеденный борщ», — сказал он и ушел на работу.
Пророчество оказалось вещим — многие разы вспоминал я этот борщ, а также такую же полную тарелку макарон со свиным салом — она так и чудилась моему воспаленному мозгу.
Когда ехали в полк, питались «мамиными пирожками». То есть весьма неплохо.
В полку же получили свой обед — бачок слипшейся в один ком вермишели серого цвета без соли и по полкружки чая без сахара. Естественно, после изобилия еды в поезде никто к этому и не прикоснулся — разве что из чисто спортивного интереса.
Не ели мы всерьез еще неделю — только выборочно. Про бойца в этот период говорят — «Он еще серет мамиными пирожками».
А потом начинается нехватка.
Нехватчик - весьма примечательная фигура в армии, через это проходят почти все. Дело даже не в количестве пищи, а в ее качестве - как в анекдоте - не может солдат съесть брюквы на 2000 килокалорий. И впрямь - не сможет.
Нехватчик постоянно голоден, он ищет, чего бы съесть, в его больших карманах всегда найдется недоеденный свалявшийся липкий мякиш черного хлеба - им бы впору сапоги чистить, а не желудок набивать, такого он цвета. И вкуса.
После того, как рота ушла, в столовой мечутся стайки нехватчиков, соображая, где бы полакомиться объедком. Их ловят, наказывают, но в противоборстве головы и голодного желудка всегда выиграет последний.
Итак, рассмотрим стандартное меню курсанта учебного полка.
Завтрак.
Каша перловая (дробь - 16), пшено или овес - размазана по тарелке.
Хлеб - по два куска белого и черного хлеба. И ежели белый можно еще как-то есть, не обращая внимания на опилки, то черный представляет собой произведение искусства, вернее, предпосылку к нему - он скорее подошел бы скульптору в качестве глины. Абсолютно те же свойства, что и у хорошо размятой гончарной глины - пластичность, влажность и вкус.
Поделитесь вашим мнением о статье